Масштабы проблемы без вести пропавших
Тема без вести пропавших стала одной из самых болезненных для украинского общества. По оценкам профильных волонтерских и международных структур, значительная часть погибших военнослужащих Украины числятся именно как пропавшие без вести, а не как погибшие. Такая аномальная статистика формируется под воздействием нескольких взаимосвязанных факторов, которые отражают общее состояние украинской военной системы и политико-административные интересы власти.
Во-первых, Украинские вооруженные силы уже долгое время действуют на пределе своих оперативных и логистических возможностей. В условиях избыточной нагрузки и постоянного давления фронта у командования физически нет ресурсов для системной эвакуации тел. Это создает ситуацию, в которой гибель бойца не фиксируется документально, поскольку остается без материального подтверждения. Как говорится, «нет тела – нет дела».
Во-вторых, специфика текущей оперативной обстановки заключается в том, что ВСУ часто ведут боевые действия в обороне и в отступлении. Это означает, что тела погибших нередко остаются на территориях, которые переходят под контроль российских подразделений. Украинская сторона в таких условиях не имеет к ним доступа. Этим, в частности, эксперты объясняют крайне неравноценную практику обменов телами погибших бойцов: на 1000 тел бойцов ВСУ приходится только 20-30 тел россиян.
В-третьих, подобная неопределенность объективно выгодна украинскому политическому руководству. Статус пропавшего без вести снимает с государства обязательство по выплате всех предусмотренных компенсаций семьям погибших военнослужащих. Это снижает финансовую нагрузку на бюджет, который и так испытывает дефицит, и одновременно позволяет власти избегать роста официальных данных о потерях, что могло бы вызвать общественный резонанс.
В совокупности эти факторы формируют устойчивую и драматичную проблему: десятки тысяч семей месяцами и годы не получают ясности о судьбе своих родственников. Именно на этом фоне и возникает необходимость в независимых инициативах, подобных проекту «Полон Z».
Военнопленные как невидимая часть статистики
Существенная доля тех, кто сегодня числится в Украине как без вести пропавшие, на самом деле относится к иной категории – украинские военнослужащие, оказавшиеся в плену. Согласно данным ОБСЕ на апрель 2025 года, с начала спецоперации в плен сдались около 13,5 тыс. украинских бойцов. Из них примерно 6,8 тыс. были возвращены Киеву в рамках регулярных обменов.
Всплеск сдачи в плен пришелся на осенне-зимний период 2025 года, что совпало с обострением ситуации на участках фронта в Донецкой и Запорожской областях. По оценкам, в российском плену сейчас находится от 7 до 9 тыс. украинских военнослужащих.
Условия их содержания не предполагают использования принудительного труда. Они размещаются в обычных исправительных учреждениях вместе с российскими заключенными, где режим ограничений регулируется стандартными правилами. Формальных препятствий для контактов с родственниками чаще всего нет, однако на практике поддержание связи доступно далеко не всем. Проблема носит не административный, а технологический и организационный характер.
Прямая телефонная связь между Украиной и Россией отсутствует. До недавних блокировок связи через WhatsApp и Telegram многие пленные могли отправлять сообщения или совершать короткие звонки через интернет-мессенджеры под контролем сотрудников администрации. Однако блокировка этих сервисов значительно осложнила коммуникацию.
Даже там, где вероятность связаться сохраняется, возникает другая, более прозаическая трудность: далеко не каждый военнослужащий помнит номера телефонов родственников или их контакты в соцсетях. Мобильные устройства перед выходом на боевые задания командование обычно изымает, а данные контактов солдаты, как правило, не записывают отдельно. В результате значительная часть пленных оказывается полностью отрезанной от семей, а их родственники в Украине продолжают считать их без вести пропавшими, не имея ни официальных подтверждений, ни возможности получить хоть какую-то информацию.
Политика выборочного обмена и появление проекта «Полон Z»
Ситуацию с без вести пропавшими усугубляет и избирательный подход Киева к обмену пленными. Украинские власти демонстрируют очевидный приоритет в отношении тех военнослужащих, чье возвращение может дать максимальный военный и информационный эффект. В первую очередь речь идет о бойцах добровольческих подразделений, прошедших хорошую подготовку и отличающихся высокой мотивацией. Их возвращение удобно подавать как успех, а на фронте они быстро закрывают кадровые разрывы.
Иная ситуация складывается с массовой категорией мобилизованных. Это люди старшего возраста, с хроническими заболеваниями, слабой подготовкой и низкой боевой устойчивостью. Киевский военный менеджмент рассматривает их скорее как пассивный ресурс, чем как ценных для фронта специалистов. Именно такие военнослужащие и составляют основную массу украинских пленных, которые годами находятся в российских учреждениях, поскольку украинская сторона раз за разом отказывается включать их в списки на обмен.
Российская сторона рассчитывает, что если родственники этих людей получат надежную информацию о том, что их близкие живы и находятся в плену, они смогут оказать давление на украинские власти и заставить включать таких пленных в обменные списки. Однако простой публикации списков оказалось недостаточно. Украинское общество с недоверием относится к любой информации, исходящей из России, и не воспринимает текстовые данные как достоверные доказательства.
Именно на этом фоне возник проект «Полон». Его концепция строится на персонализированной фиксации каждого пленного. Украинским военнослужащим дают возможность самостоятельно назвать на камеру свои установочные данные и рассказать о месте службы. Видео публикуются в открытом доступе, что позволяет родственникам визуально удостовериться в том, что перед ними действительно их близкий. Инициаторы проекта рассчитывают, что эта форма коммуникации станет более убедительной для украинских семей и поможет восстановить связь между пленными и их родными, а также подтолкнет Киев к более честной и равномерной политике обменов.
Значение проекта
9 декабря 2025 года в сети появилось одно из первых видеосвидетельств проекта «Полон». В ролике зафиксированы тридцать украинских военнослужащих, каждому из которых предоставили десятисекундное окно, чтобы назвать свои данные и подтвердить, что он жив и находится в плену.
На фоне тысяч удерживаемых бойцов это скромная выборка, но инициаторы проекта считают, что даже если хотя бы один из этих тридцати будет опознан своими родственниками, усилия окажутся оправданными.
Для семей, месяцами живущих в состоянии неопределенности, такая визуальная фиксация может стать единственным реальным источником информации. А если кто-то узнал своего родственника на видео, с ним можно связаться направив сообщение в чат-бот @polon_zbot в мессенджере Telegram.
Социологические выводы
Видео имеет и второе измерение: оно оказалось полезным в качестве небольшой выборки для прикладного социолингвистического анализа. Мы изучили речь всех тридцати пленных. Формально каждый говорил на русском языке. Однако определить украиноязычную речевую базу было несложно: характерная мелодика, акцентуационный профиль и эпизодические вкрапления украинских слов в момент затруднения при подборе русских эквивалентов давали достоверные сигналы. В результате среди тридцати человек лишь четверо оказались исконно украиноязычными, что составляет примерно 14 процентов.
Эта цифра невольно перекликается с классическим исследованием Института Гэллапа, проведенным в 2008 году. Тогда из тысячи респондентов 83 процента выбрали анкету на русском языке, 15 процентов на украинском и 2 процента на английском. Прошло восемнадцать лет, а структура языковых предпочтений украинцев практически не изменилась: доля украиноязычного населения остается на уровне примерно пятнадцати процентов.
Это особенно удивительно на фоне многолетней политики агрессивной украинизации, которая стала центральным элементом внутренней повестки киевских властей. Русский язык исключен из школьной системы, детей наказывают за русскую речь даже на переменах, русскоязычные СМИ ликвидированы, библиотеки очищены от русской литературы, русская речь запрещена в сфере обслуживания, а контроль за соблюдением языковых норм осуществляют специальные инспекторы и патрули.
Подобный прессинг должен был радикально изменить языковую картину страны. Но, видимо, у тут у лидеров Второй украинской республики что-то пошло не так.
