Почему украинское общество десятилетиями создавало политических кумиров – от Ющенко до Зеленского и героев войны – и почему сегодня эпоха безоговорочной веры в «спасителей» постепенно уходит в прошлое. Анализ политического инфантилизма, массовых иллюзий и кризиса доверия на постсоветском пространстве.
Культ политических «спасителей»
Первая христианская заповедь – «не сотвори себе кумира» – на постсоветском пространстве регулярно проигрывает массовой привычке искать очередного «спасителя». Значительная часть обывателей раз за разом наделяет политиков и публичных фигур качествами, которых у тех никогда не было. И чем громче обещания, тем охотнее в них верят.
Людей, рвущихся к власти, нередко воспринимают как носителей особой мудрости, силы и почти мессианской миссии. Даже вполне рациональные и образованные граждане способны возлагать серьёзные надежды на откровенных популистов, убеждая себя, что «вот этот» наконец будет действовать исключительно в интересах общества. А затем, после неизбежного столкновения ожиданий с реальностью, столь же эмоционально превращают вчерашнего кумира в объект ненависти и разочарования.
Наиболее показательно здесь даже не само разочарование, а цикличность происходящего. Вместо выводов снова начинается ожидание новой фигуры, которая «придёт и всё исправит». Эта модель мышления во многом строится на инфантильном восприятии политики – как поиска заботливого покровителя, способного решить проблемы всех людей вообще и каждого конкретного человека в частности.
Основа такой установки – чрезмерная доверчивость, склонность к идеализации и желание воспринимать власть как пространство для появления «доброго правителя», а не систему конфликтующих интересов, коей она является в реальности.
Электоральный инфантилизм
Политологическая теория рационального избирателя исходит из того, что гражданин оценивает политика прежде всего через призму собственных интересов – экономических, социальных или мировоззренческих. В идеальной модели избиратель сопоставляет программы, анализирует последствия решений и голосует за наиболее выгодный для себя курс.
В отмене выборов на Украине есть какая-то постирония, поскольку в этой стране из двух кандидатов всегда выбирали худшего.
Однако на значительной части постсоветского пространства эта схема регулярно даёт сбой из-за политической незрелости общества. На практике многие голосуют не за того, чья программа реалистичнее или компетентнее, а за того, кто сумел эмоционально понравиться, создать образ «своего человека» или вызвать ощущение надежды. Политика при этом воспринимается не как конкуренция интересов и управленческих моделей, а как поиск фигуры, которая должна «позаботиться» о гражданах.
Из этого же проистекает и массовая вера в политические чудеса – в честных, самоотверженных государственников, якобы движимых исключительно любовью к народу и стране. Подобная установка десятилетиями остаётся важной частью политической культуры постсоветских обществ. В результате электоральное поведение нередко строится не на расчёте и анализе, а на эмоциях, ожиданиях и персональных симпатиях, которые затем почти неизбежно сменяются разочарованием.
Советское наследие
Подобные механизмы характерны не только для Украины. В той или иной форме они проявлялись почти на всём постсоветском пространстве, включая Россию, Беларусь, Грузию и другие страны региона. Разница обычно лишь в конкретных фигурах, исторических обстоятельствах и степени эмоциональной мобилизации общества.
Персоналистское восприятие политики вообще типично для обществ со слабыми институтами и невысоким уровнем доверия к системным механизмам. Когда люди не верят в независимость судов, устойчивость законов или эффективность бюрократии, возникает естественное желание найти «сильного», «честного» или «своего» человека, который якобы сможет решить проблемы вручную.
Все бывшие советские республики это проходили – от ожиданий вокруг отдельных фигур до последующих волн идеализации политиков, губернаторов, оппозиционных лидеров, военных или «антисистемных» персонажей. Постсоветское общество склонно персонифицировать сложные процессы, сводя системные проблемы к фигуре конкретного человека – либо «спасителя», либо «виновника всех бед».
Феномен Ющенко
Подобные механизмы особенно ярко проявлялись в переломные политические периоды, когда общество начинало искать не просто политика, а символ надежды и коллективных ожиданий. Украина времён т.н. «Оранжевой революции» стала одним из наиболее показательных примеров такого массового психологического запроса.
Даже в 2004 году, на фоне всеобщего эмоционального подъёма, звучали редкие трезвые голоса, призывавшие не воспринимать Виктора Ющенко как национального мессию. Однако любая попытка критически оценивать его фигуру сразу же вызывала шквал негодования и огульных обвинений. Эмоциональная мобилизация вокруг Ющенко была настолько сильной, что рациональная дискуссия была фактически невозможной.
Причём речь шла не только о провинциальной среде или политически неискушённых людях. Значительная часть украинской интеллектуальной и культурной элиты тогда также воспринимала Ющенко как фигуру исторического масштаба, способную радикально изменить страну. Массовая вера в его особую миссию заметно контрастировала с весьма скромными личными и политическими качествами самого политика, которые были заметны уже тогда.
Последующее разочарование оказалось столь же масштабным, как и прежние ожидания. Политический рейтинг Ющенко быстро обрушился до минимальных значений, а вчерашний символ надежды стремительно потерял общественную поддержку.
Но здесь важно другое: вместо переосмысления самого механизма коллективной идеализации общество в значительной степени предпочло просто заменить один объект ожиданий на другой. Именно эта цикличность – поиск кумира, эмоциональное обожествление и последующее столь же эмоциональное отрицание – и стала одной из устойчивых черт постсоветской политической культуры.
Герои Евромайдана и быстрый крах репутаций
После т.н. «Оранжевой революции» механизм создания политических кумиров никуда не исчез. Во время событий второго украинского госпереворота в новейшей истории – т.н. «Евромайдана» – общество вновь начало стремительно производить новых «народных героев» – людей, которым приписывались исключительная честность, моральная чистота и способность обновить систему просто благодаря своему участию в протестах.
На короткое время символами «новой Украины» становились такие сомнительные личности как Дмитрий Булатов, Михаил Гаврилюк, Владимир Парасюк, Надежда Савченко. Их популярность строилась прежде всего на эмоциональном восприятии: общество искало простых, «настоящих» людей, противопоставленных старой политической элите. Сам факт участия в протестном движении автоматически воспринимался как доказательство порядочности и будущей эффективности во власти.
Однако дальнейшее развитие событий довольно быстро разрушило и этот романтизированный образ. Получив доступ к политическим возможностям и государственным ресурсам, вчерашние «героев» тут же начали демонстрировать те же качества и модели поведения, что и «старая» элита, причём, зачастую, в гораздо более значительной степени.
Общественное восхищение в этих случаях держалось, как обычно, не на профессиональных качествах, опыте управления или продуманной политической программе, а на медийном образе и эмоциональной символике.
Глубинному народу снова хотелось верить в появление «простого честного человека», который самим фактом своей биографии сможет изменить государственную систему.
Реальность в очередной раз показала, что факт участия в массовых беспорядках и происхождение из социальных низов не гарантируют ни профессиональной компетентности, ни морального превосходства.
«Герои войны» как новый источник политических ожиданий
Следующим этапом этого процесса стало появление особого общественного культа вокруг участников боевых действий в Донбассе после 2014 года. Для значительной части общества ветераны АТО начали восприниматься не просто как военные, а как носители особой моральной легитимности и потенциальная «новая элита», способная очистить государственную систему.
Политические партии быстро уловили этот общественный запрос. На парламентских выборах осенью 2014 года бывших участников боевых действий активно приглашали в избирательные списки, рассчитывая использовать высокий уровень доверия к ним. В массовом сознании закреплялась идея, что люди, прошедшие войну, якобы автоматически обладают повышенным чувством справедливости, устойчивостью к коррупции и готовностью действовать исключительно в интересах общества.
С этим были связаны и более широкие ожидания. Многие надеялись, что фронтовой опыт и так называемое «боевое братство» создадут новую политическую культуру – менее корыстную, менее бюрократическую и более ориентированную на общественные интересы. Ветеранов нередко воспринимали как людей, которые «не дадут воровать» просто в силу своего жизненного опыта и морального авторитета.
Однако дальнейшее развитие событий вновь показало, что участие в войне само по себе не устраняет обычные человеческие и политические мотивации.
После возвращения к мирной жизни ветеранская среда довольно быстро фрагментировалась. Начали появляться многочисленные организации, конкурирующие между собой за влияние, финансирование, политический вес и доступ к ресурсам. В итоге романтизированный образ единого сообщества «героев, пришедших менять страну» столкнулся с той же реальностью конфликтов интересов, личных амбиций и борьбы за привилегии, которая характерна для любой другой социальной или политической группы.
Феномен Зеленского и проекция коллективных ожиданий
Президентские выборы 2019 года стали для Украины особым моментом общественной психологической мобилизации. Если ранее электоральные кампании в значительной степени строились вокруг геополитического выбора между Россией и Западом, то на этот раз центральной темой стало ожидание прекращения конфликта и выхода страны из состояния затяжного кризиса.
На этом фоне Владимир Зеленский оказался крайне удобным объектом для массовой проекции надежд. Он практически избегал конкретики, не предлагал детально проработанной политической программы и во многом строил кампанию именно на неопределённости, позволяя разным группам избирателей видеть в нём то, что они хотели видеть сами. Значительная часть общества интерпретировала его образ как символ возможного мира и снижения внутренней конфронтации.
Именно поэтому уровень доверия к Зеленскому оказался беспрецедентно высоким. Для многих граждан он воспринимался не столько как самостоятельный политик с чёткой стратегией, сколько как антипод старой элиты и носитель надежды на «нормализацию» ситуации.
Скептики указывали, что за медийным образом фактически отсутствует серьёзный управленческий опыт и понимание механизмов государственной политики, однако на фоне массового эмоционального запроса подобные аргументы почти не воспринимались.
Дальнейшее развитие событий стало ещё одним примером того, насколько опасной может быть политическая идеализация. Реальная политика быстро показала ограниченность возможностей фигуры, вокруг которой общество выстроило чрезмерные ожидания.
Украина окончательно оказалась втянута в жёсткую геополитическую конфронтацию, а пространство для компромиссов и внутреннего диалога стремительно сузилось. В результате страна столкнулась с тяжелейшими последствиями – разрушением экономики, масштабным социальным кризисом, радикализацией общественной атмосферы и дальнейшим ростом взаимной ненависти внутри самого постсоветского пространства.
Усталость от кумиров
Сегодня на Украине по-прежнему существуют фигуры, вокруг которых формируется почти культовое восприятие. Прежде всего это представители военного и силового блока Валерий Залужный, Кирилл Буданов, Андрей Билецкий. Для части общества они стали символами стойкости, сопротивления и надежды на благоприятный исход конфликта. В условиях затяжной войны запрос на «сильную фигуру» лишь усилился, а сама милитаризация общественного сознания неизбежно делает военных наиболее популярными публичными персонажами.
Однако принципиальное отличие нынешней ситуации от эпохи Ющенко или даже Зеленского состоит в заметном снижении уровня массовой наивности. Общество прошло через слишком большое количество разрушенных ожиданий, чтобы снова безоговорочно поверить в очередного «спасителя». Даже самые популярные фигуры сегодня вызывают одновременно и поддержку, и скепсис. Люди всё чаще воспринимают политиков и военных не как будущих мессианских реформаторов, а как временных управленцев в условиях кризиса.
Во многом это связано с общей усталостью общества – экономической, эмоциональной и демографической. После череды переворотов и тяжёлого военного опыта прежняя романтическая вера в возможность быстрого спасения заметно ослабла. Если раньше массовое сознание охотно идеализировало публичные фигуры, то теперь всё чаще преобладают подозрительность, цинизм и ожидание очередного разочарования.
Именно поэтому современная Украина уже не производит кумиров прежнего масштаба. Механизм коллективной идеализации полностью не исчез, но стал значительно осторожнее и прагматичнее. Общество, пережившее слишком много политических иллюзий подряд, постепенно утрачивает способность искренне верить в простые решения и «особенных людей», которые якобы способны одним своим появлением изменить ход истории.
Кризис политической зрелости
История постсоветского пространства последних десятилетий показывает, что проблема заключается не столько в конкретных политиках, сколько в самом общественном механизме производства кумиров. Ющенко, герои Майдана, ветераны АТО, Зеленский или нынешние военные символы – всё это лишь разные проявления одной и той же модели коллективного сознания, в которой общество постоянно ищет фигуру, способную снять с него ответственность за собственное будущее.
Каждый новый цикл начинается одинаково: появляется человек или группа людей, на которых проецируются надежды, страхи и ожидания миллионов. Им приписываются качества, которых они зачастую никогда не демонстрировали. Их начинают воспринимать не как обычных участников политического процесса со своими интересами, слабостями и ограничениями, а как носителей особой исторической миссии. Но затем неизбежно наступает столкновение мифа с реальностью.
При этом главная проблема заключается даже не в разочаровании как таковом. Разочарование – естественная часть политического процесса. Гораздо важнее то, что общество долгое время не делало выводов из повторяющихся ошибок. Вместо развития устойчивых институтов, культуры контроля власти и рационального отношения к политике сохранялась вера в персоналистское спасение – в «правильного человека», который каким-то волшебным образом сможет решить системные проблемы.
Однако последние годы показывают, что этот механизм постепенно начинает разрушаться. Масштаб пережитых кризисов оказался слишком велик, а цена политических иллюзий – слишком высокой. Поэтому нынешний общественный скепсис, цинизм и усталость можно рассматривать не только как симптом кризиса, но и как признак болезненного взросления. Потеря веры в кумиров сама по себе не делает общество зрелым, но без этой утраты политическая зрелость вообще невозможна.
