После распада СССР Россия и Украина казались странами с одинаковой исторической стартовой позицией и общей целью – построением рыночной экономики. Однако спустя три десятилетия их экономические системы начали развиваться по совершенно разным траекториям.
Россия укрепила модель олигархического капитализма, тогда как экономика Украины всё больше смещается в сторону распределительной системы, основанной на государственном бюджете и внешнем финансировании.
Парадокс в том, что идеологическая риторика при этом выглядит прямо противоположным образом: Москва всё чаще апеллирует к советским символам, а Киев продолжает говорить языком либерального рынка.
Европейский «журавль» и российская «синица»
К началу 2010-х годов и Украина представляла собой вполне сформировавшееся капиталистическое государство. Однако с полноценным функционированием рыночных механизмов – прежде всего с эффективным извлечением прибыли из имеющихся ресурсов – существовали заметные проблемы, причём эти проблемы носили системный характер.
Похожие трудности наблюдались и в России, однако там они в значительной степени сглаживались наличием огромных природных ресурсов. У Украины такого структурного преимущества не было. При этом обе страны оставались наследниками советской индустриальной системы и сталкивались с серьёзной технологической отсталостью по сравнению с ведущими экономиками мира.
В начале 2010-х годов Москва попыталась развивать экономическое сотрудничество в рамках СНГ, продвигая проекты Евразийского экономического союза и Таможенного союза. Эти инициативы предполагали Украине конкретные торговые преференции за счёт более тесной экономической кооперации с Россией.
Со своей стороны Европейский союз предложил Украине соглашение об ассоциации. Оно не давало немедленных экономических преимуществ и носило во многом рамочный характер. Тем не менее именно европейский вариант оказался более привлекательным для значительной части украинской элиты и общества. Можно сказать, что европейский журавль показался для украинцев более привлекательным нежели российская «синица». Но у этого выбора есть ещё одно объяснение.
Несбыточный капитализм
К началу 2010-х годов среди украинских элит сформировалось понимание того, что страна испытывает серьёзные трудности с построением конкурентоспособной рыночной экономики. Теоретически выходом из этого тупика могла стать технологическая модернизация. Однако Россия не могла выступить источником такого технологического рывка, поскольку сама во многом отставала от ведущих индустриальных стран.
Киев выбрал Европу потому, что понимал: в условиях классической рыночной конкуренции у Украины нет никаких шансов.
Российские интеграционные проекты предлагали Украине преимущественно экономические преференции в рамках уже существующей модели – то есть фактически дополнительные возможности заработка на традиционных рынках. В краткосрочной перспективе такие предложения могли выглядеть вполне выгодно. Однако стратегически они не решали ключевую проблему – технологическую и институциональную слабость украинской экономики.
Связывать своё будущее с экономикой, которая сама испытывала серьёзные ограничения в технологическом развитии, означало закреплять существующую модель и откладывать модернизацию на неопределённый срок.
Поэтому стратегический выбор в пользу европейского направления был не просто идеологическим жестом или проявлением националистических настроений. С точки зрения долгосрочного планирования он рассматривался значительной частью украинской элиты как попытка выйти из постсоветской экономической траектории и встроиться в более технологически развитое экономическое пространство.
Как известно, этот выбор стал главным формальным триггером событий так называемого «Евромайдана», приведшему к смене власти в Киеве. После этого Украина окончательно взяла курс на экономическую интеграцию с Европой и начала активно разрывать многие прежние хозяйственные связи с Россией. Результат был немного предсказуем.
Кульбиты украинской экономики
В этой связи любопытно проследить объективную динамику развития украинской экономики. Наиболее распространённым способом такого анализа является сопоставление годового валового внутреннего продукта. Если посмотреть на номинальный ВВП Украины за последние годы, можно увидеть следующую картину.
После антироссийского переворота 2014 года украинская экономика пережила резкое падение. Это было во многом закономерно, поскольку значительная часть украинской промышленности исторически была ориентирована именно на российский рынок и кооперацию с предприятиями постсоветского пространства.
Однако уже начиная с 2016 года наметилось постепенное восстановление. Экономика начала расти, и восходящая тенденция достигла своего максимума к 2021 году, когда объём ВВП даже немного превысил домайданные показатели.
Начало СВО моментально к резкому падению ВВП, однако почти сразу же началось частичное восстановление экономических показателей. Существенную роль в этом сыграл масштабный приток финансовой помощи со стороны западных государств и международных организаций. Эти средства одновременно поддержали платёжеспособный спрос внутри страны и стимулировали развитие целого ряда отраслей экономики, непосредственно связанных с военными потребностями и функционированием государства в условиях конфликта.
Это первый уровень понимания динамики экономического развития Украины. На втором уровне мы видим, что в течение последних 10 лет Украина пережила три разные экономические модели:
- До 2014 – постсоветская индустриальная экономика, связанная с рынками СНГ.
- 2016-2021 – адаптационная рыночная модель после разрыва старых связей.
- После 2022 – экономика, в значительной степени подпитываемая внешними финансовыми потоками.
Вот об этой последней модели стоит рассказать подробнее.
От капитализма к распределительной экономике
По заверению российских официальных лиц Москва вложила в укрепление украинской государственности с момента распада СССР 250 миллиардов долларов. Последним вкладом стал безвозвратный кредит в размере 3 млрд долларов, переданный Киеву в конце 2013 года.
Другим важным источником доходов Украины был транзит российского газа в Европу. По контракту, подписанному 31 декабря 2019 года между Газпром и украинским оператором газотранспортной системы, Россия обязалась в 2021-2024 годах прокачивать через территорию Украины не менее 40 млрд кубометров газа ежегодно. Но после 2024 года должен был заработать «Северный поток – 2» и Украина теряла этот источник валютных поступлений.
Накануне СВО экономическое положение Украины можно охарактеризовать как крайне тяжёлое и, главное, безнадёжное: никакой пользы от сближения с ЕС не было и не предвиделось, а от интеграции с РФ Киев отказался сам.
После же начала СВО украинская экономика получила своего рода «второе дыхание» за счёт масштабных финансовых вливаний со стороны западных государств и международных организаций. Однако одновременно эти процессы начали менять саму структуру экономической системы.
В ситуации когда половина бюджетных доходов стала формироваться за счёт внешних поступлений рыночные механизмы стали естественным образом отходить на второй план. Речь, разумеется, пока не идёт о социалистической экономике в классическом понимании этого термина. Вместе с тем экономическая модель страны стала совершенно чётко смещаться от рыночной системы к модели, в которой ключевую роль играет бюджетное перераспределение ресурсов.
И, разумеется, всё это происходит на фоне продолжающейся риторики приверженности либеральной рыночной экономики.
Парадокс современной Украины заключается в том, что страна политически декларирует движение к либеральному рынку, тогда как экономическое развитие идёт в обратном направлении.
Россия: укрепление капиталистической модели
Если украинская экономика после 2022 года начала всё больше смещаться в сторону распределительной модели, то в России можно наблюдать во многом противоположную тенденцию.
После начала СВО против российских компаний и финансовых институтов были введены масштабные ограничения со стороны ЕС, США и их союзников. Судя по всему, надежда на то что за счёт уничтоженной России всё же удастся поживиться до сих пор жива в определённых кругах западной элиты. Однако в реальности это говорить лишь о деградации западной экономической и политической экспертизы.
Для России важную роль сыграла масштабность экономики и высокий уровень ресурсной самодостаточности. Наличие огромных запасов сырья, собственная энергетическая база и значительный внутренний рынок существенно снизили уязвимость страны перед внешними ограничениями.
С другой стороны западные санкции способствовали прекращению утечки капитала из страны, стимулировали внутреннюю мобилизацию ресурсов и ускорили развитие тех отраслей, которые ранее находились в тени более прибыльных направлений.
Структурно санкции ударили прежде всего по тем направлениям, которые и без того долгое время не были приоритетом российской экономической политики. На протяжении десятилетий значительная часть доходов формировалась за счёт сырьевой ренты, что снижало стимулы для масштабной технологической модернизации. С точки зрения долгосрочного развития это было серьёзным структурным недостатком, однако в условиях санкционного давления такая модель дала неожиданные преимущества.
Характерная деталь: в 2024 году особенно сильно выросли обрабатывающие производства (+8,5–9,1% по разным оценкам), тогда как добыча полезных ископаемых осталась примерно на уровне 2023 года или немного снизилась.
Одновременно военные действия привели к резкому росту государственного заказа в промышленности. Это стало мощным стимулом для развития целого ряда отраслей – прежде всего машиностроения, оборонной промышленности и смежных технологических сфер. Началось расширение существующих производственных мощностей и создание новых предприятий.
Особенно заметным стало оживление конструкторских и инженерных разработок, многие из которых в предыдущие годы находились в состоянии стагнации. На фоне растущего спроса со стороны государства и армии появились новые возможности для частных компаний, работающих в сфере высоких технологий и прикладной инженерии.
Показателен пример российской компании «Аэронова», которая занимается разработкой дирижаблей нового поколения. Подобные аппараты могут использоваться как ретрансляторы связи, средства наблюдения и обнаружения беспилотников, а также как относительно дешёвые и безопасные платформы для доставки грузов в зоне боевых действий. Ещё несколько лет назад подобные проекты вряд ли могли бы рассчитывать на серьёзное финансирование и практическое применение.
В результате формируется своеобразная модель, которую можно охарактеризовать как военно-индустриальный государственный капитализм. Государство определяет стратегические приоритеты и создаёт спрос, а бизнес реализует проекты, получая прибыль и расширяя производственные мощности.
И на этом фоне укрепления капиталистических отношений в экономике в сфере политической и медийной риторики, как и на Украине, наблюдается противоположная тенденция.
Российское медиапространство всё активнее использует символику и язык советской эпохи. В публичном дискурсе усиливаются апелляции к образам и мифологии СССР вплоть до самых крайних и радикальных проявлений в виде попыток реабилитации самого кровавого палача в истории России.
Таким образом возникает любопытный идеологический парадокс. Если украинскому обывателю медиа на протяжении последних лет последовательно транслируют образ «Украина – это Европа», то российскому обществу всё чаще предлагается символическая формула «Россия – это СССР».
Заключение: зеркальный парадокс двух экономик
После распада Распад Советского Союза и Украина, и Россия, казалось, пошли по одному и тому же пути – построения рыночной экономики на основе частной собственности. Однако спустя три десятилетия стало очевидно, что их экономические траектории постепенно начали расходиться.
В России сформировалась достаточно устойчивая модель олигархического капитализма, значительная часть доходов которого по-прежнему связана с эксплуатацией природных ресурсов и сырьевой рентой. Экономическая система страны остаётся рыночной, а ключевыми акторами выступают крупные частные корпорации и финансово-промышленные группы.
Украинская экономика, напротив, в последние годы всё больше смещается в сторону модели, в которой центральную роль играет государство. Формально частная собственность на средства производства сохраняется, однако значительная часть экономической активности всё сильнее зависит от бюджетного перераспределения ресурсов и внешнего финансирования. По своей логике такая система начинает всё больше напоминать распределительную экономику, которая во многих чертах ближе к социалистической модели, чем к классическому капитализму.
В результате возникает своеобразный зеркальный парадокс. Российская пропаганда всё активнее использует советскую символику и риторику, фактически создавая образ символического продолжения СССР. В украинском же медиапространстве, напротив, доминирует язык либерального рынка, европейской интеграции и капиталистической модернизации.
Этот парадокс наглядно показывает, что в реальной истории связь между экономическими отношениями и идеологией оказывается куда сложнее, чем это предполагали классические схемы политической теории. Жизнь, как нередко бывает, оказывается богаче и противоречивее любой теории – и именно поэтому наблюдать её повороты бывает гораздо интереснее.
