Вводный эпизод: «Украинская хата» как симптом
Недавно мы писали о том, как в ночь с 31 декабря на 1 января 2026 года украинская сторона атаковала кафе, в котором люди отмечали Новый год. Мы отмечали, что это не диверсия и даже не теракт в классическом смысле. Произошедшее больше всего похоже на бандеровский аттентат – акцию устрашения местного населения.
Однако сама трагедия высветила один крайне неприятный и потому редко обсуждаемый нюанс. Если Киев принуждает жителей освобождённых территорий к лояльности себе «кнутом», то Москва, по сути, делает нечто сходное, но «пряником» – формируя у себя в тылу украинскую мягкую силу.
Кафе, по которому был нанесён удар, называлось «Українська хата» и было оформлено в стилистике украинской сельской архаики. Официантки были одеты в том же стиле и по указанию руководства обслуживали посетителей виключно українською мовою.
Возможно, для командировочных россиян это выглядело экзотикой или даже вызывало ностальгию по СССР. Не исключено и то, что владелица заведения рассчитывала, что это будет своеобразным оберегом от украинцев «по ту сторону линии фронта». Если так, то у Судьбы, как это нередко бывает, оказался весьма чёрный юмор.
Но ключевым здесь является не трагедия сама по себе и не её возможные мотивы, а тот символический посыл, который это место транслировало местным жителям. Именно он и является предметом данного материала.
Две аналогии как метод прояснения
Чтобы наглядно представить всю курьёзность ситуации, полезно прибегнуть к двум простым аналогиям.
Первая. 2026 год, Львов. В городе работает кафе под названием «Русская изба». Владелец заведения требует от официантов обслуживать гостей исключительно на русском языке. В меню — пельмени, окрошка, солёные огурцы. Местные жители охотно туда ходят, особенно популярно заведение среди украинских военных.
Вторая. 1942 год, Рязань. В городе работает ресторан «Deutsches Haus», оформленный в стилистике немецкого гаштета. Официанты в кожаных шортах демонстративно используют немецкую речь. Советские офицеры регулярно заходят туда, заказывают сосиски с пивом и не видят в этом проблемы.
Именно такое же чувство сюрреализма должно вызывать у стороннего наблюдателя существование кафе «Українська хата» в тылу страны, находящейся в состоянии войны с Украиной. Однако ключевой вопрос здесь заключается не в эмоциональной оценке происходящего. Гораздо важнее понять, почему подобные формы оказываются возможными, легальными и социально одобряемыми.
Мягкая сила без института
Если рассматривать ситуацию с точки зрения информационно-психологического воздействия, то сгоревшее дотла в новогоднюю ночь кафе являлось воплощением полного, классического и при этом весьма эффективного набора украинской «мягкой силы». Это было не подполье, не маргинальная субкультура и не скрытая агитация, а публичное, коммерчески успешное и социально одобряемое пространство с чётко выраженной культурно-идеологической идентичностью.
Основоположник теории мягкой силы Джозеф Най определял её как способность формировать привлекательный образ государства в другом обществе с целью создания там благоприятной для себя среды. Речь идёт не о спонтанных жестах и не о частных симпатиях, а об официальном политическом инструменте – комплексе целенаправленных мероприятий, реализуемых конкретными акторами, как государственными, так и аффилированными с ними негосударственными структурами. Запомните это определение, мы к нему ещё вернёмся в самом конце статьи.
В случае с кафе «Українська хата» можно с высокой степенью уверенности утверждать: Киев не ведёт на территориях, контролируемых РФ, никакой системной политики мягкой силы. Более того, удар в новогоднюю ночь продемонстрировал ставку не на создание привлекательного образа, а, напротив, на запугивание местного населения.
И тогда возникает логичный вопрос: если централизованного субъекта мягкой силы нет, если она не поддерживается институционально и не вписана в стратегию государства, то откуда она вообще берётся и за счёт чего продолжает воспроизводиться?
Вопрос идентичности
Итак, мы имеем ситуацию, при которой спустя годы кровопролитного конфликта с Украиной люди совершенно спокойно идут праздновать Новый год в заведении, открыто транслирующем символику и культурную повестку этой самой Украины. Ключевой вопрос здесь заключается в том, было ли это продиктовано лишь бытовыми причинами – тем, что там вкусно готовили и создавали приятную атмосферу – или же основная причина лежит глубже, в сфере идентичности.
На протяжении многих лет Киев продвигает нарратив о том, что Россия якобы стремится уничтожить всё украинское и ассимилировать украинцев, лишив их языка и культуры. Однако в реальной практике на подконтрольных РФ территориях украинская символика, язык и бытовая этнокультурная атрибутика сохраняются без какого-либо давления.
Новые российские власти не только не препятствуют воспроизводству украинской идентичности, но и предпочитают рассматривать её как нейтральный, «внеполитический» культурный выбор. В результате такой политики значительная часть жителей подконтрольной РФ территории Херсонской области продолжает идентифицировать себя как украинцев.
Истоки украинской идентичности
Причины устойчивости этой идентичности во многом связаны с тем, что ещё в советский период на пространстве СССР была сформирована её иерархическая модель. В массовое сознание целенаправленно внедрялся образ украинцев как более трудолюбивых и более хозяйственных по сравнению с русскими. После 1991 года этот нарратив был радикально усилен и переведён в плоскость цивилизационного сравнения: в качестве аргументов стали использоваться «европейский выбор», близость к Западу и потенциальная интеграция с ЕС.
В результате ещё в советские времена быть украинцем было престижнее чем русским. А, поскольку каких-либо выраженных этнических различий между русскими и украинцами не существует, то возникла возможность своеобразного «этнического перехода». Характерно, что он практически всегда происходил в одном направлении – из русских в украинцы, так как это интерпретировалось как повышение социального и символического статуса.
Эта логика не обязательно осознаётся рационально, однако она глубоко встроена в коллективные представления о престижности, социальной норме и жизненном успехе.
Продвижение украинства в России
Принципиально важно, что новые российские власти на бывших украинских территориях не только не пытаются деконструировать сложившуюся иерархию идентичностей, но фактически закрепляют её воспроизводство.
При этом сводить происходящее к злому умыслу или сознательному саботажу было бы ошибкой. Эти действия в целом укладываются в официальную идеологическую рамку СВО, которую можно свести к формуле: «Россия воюет не с украинцами, а с нацистами».
У такой концепции есть по крайней мере две системные причины.
Советская «дружба народов»
Первая уходит корнями в советскую модель «дружбы народов». После распада СССР Украина и Россия юридически и фактически стартовали с максимально схожих позиций, однако их элиты выстроили принципиально разные модели самоописания.
На Украине к моменту распада СССР уже существовала собственная национальная элита, сформированная в структурах вроде Центрального комитета КПУ и ЛКСМУ. После 1991 года она предпочла выстраивать преемственность не от СССР, а от УНР – ОУН – УПА, во многом вытеснив советский период на периферию исторического нарратива.
В России же собственной национальной элиты в момент распада СССР фактически не существовало. В Москве у власти оказалась «сборная солянка» выходцев со всего Союза, включая значительное число уроженцев Украины. В этих условиях новая политическая элита сконструировала свою легитимность через наследование СССР, отправив в зону невидимости дореволюционный период. Параллельно была сохранена советская картина мира, в которой русские и украинцы априори рассматриваются как «братские народы».
Рефлексия на украинскую пропаганду
Вторая причина связана с реакцией на украинскую пропаганду, утверждающую, что Россия якобы стремится уничтожить всё украинское как таковое. В ответ на этот нарратив российская управленческая элита демонстративно стремится доказать обратное.
В результате украинская идентичность в российском тылу воспроизводится не вопреки государственной политике, а во многом благодаря ей – как побочный эффект идеологической конструкции, ориентированной не на формирование собственного символического суверенитета, а на постоянное соотнесение себя с чужим обвинительным нарративом.
Фактически речь идёт о типичной ошибке: ситуацию в информационном пространстве пытаются изменить за счёт мер в пространстве реальном. В её основе лежит упрощённое представление об информационной среде как о зеркале объективной реальности, а о пропаганде – как о «кривом зеркале». В действительности же современная пропаганда, говоря метафорически, – это не зеркало, а телевизор. Виртуальную реальность можно сконструировать практически любой, и никакие изменения объективной реальности сами по себе не способны её скорректировать.
Выводы
Украинская политическая нация воспринимает конфликт с Россией прежде всего как экзистенциальный – как борьбу за собственное выживание. В массовом сознании и практической политике он имеет выраженное этнополитическое измерение. На уровне символов это проявляется в том, что вышиванка, украинский язык, сине-жёлтый флаг и тризуб воспринимаются как тесно взаимосвязанные элементы единой и неделимой идентичности.
Разумеется, эта связка не является объективной данностью – она представляет собой сконструированную идеологическую модель, необходимую для мобилизации общества в условиях конфликта. Однако именно в таком виде она существует и воспроизводится в сознании большинства украинцев.
Российская сторона, в свою очередь, делает ставку на изменение объективной реальности. На освобождённых территориях ведётся масштабное строительство – дорог, больниц, школ, инфраструктуры, уровень которых ранее был недоступен местным жителям. В это вкладываются значительные финансовые ресурсы. Подразумевается, что улучшение материальных условий автоматически приведёт к трансформации идентичности и политического сознания.
Но конфликт давно развивается не в плоскости быта и хозяйства, а в информационно-психологическом и символическом пространстве. Воздействовать на него можно только симметричными инструментами – смыслами, нарративами, интерпретациями. Но именно здесь у России наблюдается системный дефицит.
Если масштабное строительство в этом контексте оказывается просто неэффективным, то демонстративное поощрение украинской идентичности на собственной территории становится уже контрпродуктивным поскольку объективно способствует формированию мягкой силы Украины внутри РФ. То есть Россия сама создаёт инструмент в интересах государства, с которым она находится в состоянии военного конфликта.
Корень проблемы – в затяжном кризисе российской гуманитарной мысли, не преодолённом со времён коммунистического догматизма. Без переосмысления собственного исторического опыта и собственной идентичности эта система будет продолжать воспроизводить те же ошибки.
Пока же такого переосмысления не происходит, сохраняется нынешняя конфигурация: более двенадцати лет конфликта, из которых четыре года – в формате широкомасштабной войны, и при этом устойчивое институциональное непонимание базового вопроса – кто именно, с кем и за что ведёт эту войну.
